суббота

17 августа

2019 г.

Сообщить новость

16-Jul-2019 ..... 13:36 .....

"Южная правда", № 53 (23981) .....

ЧЕЛОВЕК (статья)

Нечто сокровенное

Devushka_siluet_15222

Сквер ухожен и, как водится в наш отзывчивый век, перенасыщен четвероногими. На садовой скамейке бок о бок - он и она. Внимания прохожих эта пара не привлекает: ему давно за восемьдесят, ей, поди, пятьдесят, оба, от головы до пят, в секонд-хенде.
Смотрят перед собой и молчат. О чем думает она - загадка, а он о своем…
Сорок седьмой год, село Мариновка, пик голодовки. Сводный хор четвертого и пятого классов сельской семилетки поет:
Если к нам теперь, ребята,
в гости Сталина позвать,
чтобы Сталину родно-о-о-му
все богатства показать…
Расходятся в заметные сумерки. Тощий забияка из четвертого «Б» класса, отродясь не стриженый Витек Климов назирком преследует Майю, смуглую, с личиком семитского покроя и бровями-смушками шерстки соболя. Шлепая колошами на босу ногу, догоняет и сразу о главном:
- А тебе кто-нибудь нравится?
- Собственно говоря, никто.
Мальчиш отстает. Грамотная, на класс старше, знает такое: «собственно говоря». И смотрит поверх головы. А его собственная голова только и поворачивается в ее сторону. Витек понимает, он ранний, не прочитал ни одной книжки (где их возьмешь в Мариновке?), не обуян греховными побуждениями (юные души под надзором пионервожатой, старой девы Вась-Васиной и вечно состоящего под хмельком священника отца Владимира), а поди ж ты тянет к Майе арканом, сушит язык и дурит голову. Придется ждать, когда вырастешь и получишь благословение и Вась-Васино, и отца Владимира.
Минул пятый, шестой и выпускной, седьмой, классы.
Все эти годы дважды в месяц с Царедаровской горы, в зной и мороз, спускался грязно-серый, некогда в яблоках, теперь блеклый меринок, один в пароконной телеге. Тащил двуцелиндровый, взятый у немцев в качестве трофея «движок», складную треногу, дюжину банок с кинопленкой, подписанной неизменно с ошибками - то «Крейстер варяк», то «Серца вчетвером». Вожжи держал моторист и контролер Федька, а на поклаже восседал сам Коля Клочков. Вечный юнга, в засаленной фланельке, в шкарах без ширинки. Лицо - летом обожженное, зимой примороженное. В селе праздник! В приспособленном, опустевшем еще при артелях еврейском магазине на стенку крепилась изношенная простыня, к дальней стенке приноравливалась тренога. Витек как сын директора машинно-тракторной станции бегал с пузырем от огнетушителя за горючим, еще два волонтера сдирали грязь с битых половиц и ладили фанеру на окна, чтобы не заплативший не заглядывал.
Кино крутилось не всегда благополучно. То глох двигатель, и тогда Клочков командовал перекур, то марширующие строем по простыне немцы вдруг ступали вспять, и тогда Коля Клочков орал: «Гражданэ, нэ волнуйтэсь, это у меня дэсять метров не так прыклеено!». Бывало кинодесант в Мариновке накрывала вьюга. Тогда один и тот же фильм крутили до оттепели. «Золушку» народ, за неимением других утех, смотрел двенадцать раз и потом полгода общался только репликами Фаины Раневской.
Киномеханика почитали человеком свыше, угощали, чем могли, разумеется, самогоном и мамалыгой. А он, выпив, кичился тем, что политрук Клочков, который герой-панфиловец под Москвой, то его старший брат. Хотя отец Владимир с паперти объяснял не раз: двадцать восемь панфиловцев выдумали в армейской газете для пропаганды. Верили Коле - в кино интересней, чем в церкви.
Этого Клочкова Витек Климов сто раз намеревался убить. Подстеречь пьяненького и - сзади обухом по темени. Никто не найдет убийцу, милиционера сельсовет не держит. Причина покушения? Майю выдали замуж за этого культуртрегера.
Совсем замкнуло парня, решил последовать судьбе Вась-Васиной - никогда не жениться. Однако голова не слушалась, при каждом приезде Майи из райцентра она поворачивалась в ее сторону. Издали, из-за веток акации или стекол амбара он насматривался и запоминал каждую черточку ее лица, окантованного венчиком черных прямых волос, стреляющего цыганскими глазками личико не лучше и не хуже других селянок, но только ее. И решил парнишка учиться дальше, принялся читать все подряд и запоминать самое умное. И держал слово перед собой до конца.
Однажды в жарищу прослышал, что Клочков в Мариновке и повез Майю купаться в речушке Каменке, в семи верстах от села. Повез уже на другой, молодой лошади и в новой бричке.
Ревность одолела, но уже не жажда убить соперника, но только увидеть молодую женщину голенькой, как мечталось много-много раз.
Добирался пешком по пыльному проселку и под прямыми лучами. А подойдя к скалистому берегу, улегся на горячий камень и смотрел издали на ту же девичью фигурку в неуклюжих плавках, похожих на мужские семейные трусы, в черном лифчике, из которого выпячивались грудки-дыньки. Искупался бы сам, солнце испепеляло, но у парня не было и плохоньких трусов, и показываться не хотелось - слишком зазнобило, слишком вошло в грудь и расперло ее до крайности.
Молодые ныряли, хохотали, вроде бы на свете и не было Витькиных печалей. А натешившись, сели в бричку и укатили. А парень, даже не сообразив окунуться наедине, побрел обратно по солнцепеку.
В жизни бывают короткие радости. Когда вконец расстроенный парень уехал из села в столицу, окончил первый курс института и явился к родителям на каникулы, ему невзначай сообщили, что Майя разошлась с Клочковым, живет у родителей, служит библиотекарем. Боже! В Мариновке библиотека! И там - одинокая Майя! Две страсти - любовь и книги - собраны в святом месте.
Святое место оказалось в старом амбаре. Сельсовет отвел черный чулан, побелил, пробил окно, установил полки, где-то достал три-четыре сотни и новых, и залапанных книжек. Климов приходил туда как бы новым, чужим человеком. Записался, отвечал, как и что оно в столице, уходил с книжкой и с усилием терпел два-три дня, чтобы оправдать прочтение и не навязываться лишний раз. И размечтался!
И тут… После радости - неприятности. Торопясь к концу дня к амбару, парень увидел, как парторг из отцовской МТС, видный и опрятный мужик едва за тридцать, подкатил на мотоцикле к дверям библиотеки. Не мешкая, вышла Майя, по-мальчишечьи закинула свою точеную ножку, устроилась на заднем сиденье, и экипаж скрылся за палисадником. Потом рьяно прогудел по насыпному грейдеру мимо домика Климовых вверх, к лесополосе.
Вечер Виктор провел глухо. Топал из угла своего двора в другой, трижды кормил цепного Каштана и удивлялся, что тот уже не ест, не слышал окликов из-за забора. Думал - и тут Майя ушла далеко вперед: кто в деревне позволил бы себе открыто подседать к чужому мужу! Сквозь ветки ореха наблюдал, как поздно-поздно накатом шел с холма от лесополосы мотоцикл парторга. И казалось ему, что на свидание мотор ревел, и всадники рвались из себя вон, а обратно звуки из выхлопной трубы попыхивали квело, а водила едва держался за ручку акселератора. Хотелось всмотреться, есть ли на заднем сиденье Майя. И бесило Виктора, что высшими благами на земле безнаказанно пользуется не он, робкий честняга, который из глуши выдержал сумасшедший конкурс в вуз и теперь ходит в отличниках, а бабник, тот самый чинуша, что часто одергивает при народе не слишком ловкого в политике его отца…
Второй курс Климов прожил как городской стиляга. Влился в малую стаю городских сокурсников, посещал театры, даже кафе, принимал рюмашку перед футбольным матчем. Бедовая сокурсница познакомила его с дружеским сексом. Последнее - вроде бы отступление от законов Исхода, кодекса Наполеона и кодекса строителей коммунизма. Но явилось как акт взаимного милосердия, что и в наши годы молодым сильно помогает. Часто сверстники в такой дружбе находят подходящую и вечную пару. Там же родилась, казалось бы, пошлая, но убедительная мысль: если с человеком хорошо в постели, то с ним проще во всех перипетиях жизни.
Виктор Климов забылся на годы, но не навсегда. Случайные женщины с семитскими чертами лица, с соболиной бровью и изяществом Майи, даже подросток, даже подстарок - забирали все его внимание и на неделю делали серьезного человека невменяемым. В институте появлялись «неуд», а на работе возникали прорехи. Потом их приходилось заштопывать с превеликим трудом. И до поры до времени, пока позволяла физическая мощь, он справлялся и с наваждением, и с одиночеством.
…Климову сорок шесть лет, он признанный в городе специалист, при квартире, машине, в общем, завидный жених для слабого пола бальзаковского возраста. Он прогуливается по Спасскому спуску. В воротах школы стоит девчурка лет десяти-одиннадцати. Семиточка с соболиной бровью, копия давней Майи.
Степенный, научившийся владеть собой мужик остановился, втупился в чужое дитя. Просипел как бы на вздохе:
- Тебя как зовут, школьница?
- Майя.
Вряд ли у Климова получилось бы следующее слово. Выручила маленькая женщина в строгом платье и с продуктовой сумкой в руке и совсем не похожая на смуглую девчурку.
- Как успехи сегодня? Пойдем домой.
Женщина обращалась к девочке, но согласно кивнул Климов.
Потом он кивнул на ненавязчивое знакомство:
- Клавдия Петровна.
- Виктор Кондратьевич.
И на предложение проводить маленькую семью до их квартирки в общесемейке. Суть иллюзиона в том, что женщина уловила совершенную сбитость с толку этого видного и, понятно, с достатком мужчины. И сбила его душевное состояние ее третьеклассница дочь. Вникать в причины не следует, следует извлекать пользу. Она взяла его номер телефона.
Два дня спустя Климов кивнул на приглашение зайти в гости на день рождения Майечки. Там он наговорился вдоволь, нашутился и даже пел вместе со школьницей.
День за днем, слово по слову - Климова по телефону попросили забрать девочку от пианистки, так как поздно… так как мама занята… так как...
Много дней Клавдия Петровна выставляла впереди себя дочь. А когда, полгода спустя, как бы случайно взрослые остались наедине, женщина вела себя не только лучшей мамой, которой крайне надо вывести в люди талантливого ребенка, но и женщиной самой по себе. Даже руки целовала Климову.
Постепенно сошлись и расписались в загсе. И зажил Виктор Кондратьевич с большой привязанностью и такими же обязанностями к дочери и с полным взаимным равнодушием к ее маме. В общем - женатый холостяк.
Выучил Майю в школе, в университете, устроил на работу. Ревниво следил за ее увлечениями и непременно знакомился с каждым парнем, о котором она заговаривала.
Время взяло свое. Майя вышла замуж, как теперь принято часто, за иностранца. Уехала. Климов почувствовал, что рядом с Клавдией Петровной ему больше делать нечего. Благо она была совершенно безразлична к мужским привязанностям. Жили вежливо, уступчиво, молча и в разных комнатах. Пока дочь не забрала маму во Францию.
Расставались по-разному. Она - с повиной и многими аргументами; он - с покорностью судьбе.
- В конце концов, мы не обязаны друг другу ни материально, ни душевно.
Кто это сказал, неважно. Мог он, могла и она.
Эпилог этой истории первой любви еще не пришел, еще длится. Он таков.
Минуло еще десять лет. Бродяжка из Мопассана говорил: одиночество - великая вещь, если есть кто-нибудь другой, кому можно сказать, что одиночество - великая вещь. У престарелого Климова некому сказать такое. Есть большая квартира, большая пенсия, здоровье, хоть и давненько за восемьдесят; соседи кланяются почтенно, в праздники приходят открытки от властей и еще смыслящих бывших коллег… Но все пробегают мимо, понимают: какой спрос из запущенного старца.
Решил себя вывести из четырех стен, пристал к Дому ветеранов. Там отставные офицеры, бывшие партийные боссы и говорливые дамы, в прошлом - секретарши, референдки, бывшие содержанки боссов. Но приятно: ведущие напоминали о святцах и партийный днях. Иногда водили на спектакли и концерты. Однажды пришли в Дом ветеранов поэты. Матерый, широко известный бард, поэт без дураков, но уже подтоптанный и осипший. С ним дама, которую Климов увидел только со спины. Скромная, прошла и скрылась в заднем ряду, до своей очереди выступать.
И вот она вышла на авансцену, в лучи подсветов. Челюсть у Виктора Кондратьевича упала: Майя. Майя, которой пятьдесят лет. Ее он видел в последний раз, когда женщине было двадцать три года, три месяца и шесть дней. Теперь ей… ей должно быть на год больше, чем ему - восемьдесят семь! Но ей пятьдесят. Она говорит стихами. Говорит то, о чем он думает постоянно:

Давай сегодня же уедем.
Давай отправимся туда,
где только белые медведи
одни скитаются во льдах.
В сорокаградусную стужу,
там жизнь, конечно же, не мед…
Но если нам никто не нужен -
во льдах никто нас не найдет.
Не влезет в душу, не осудит,
совет не вовремя не даст…
Нечасто там бывают люди,
медведям, к счастью, не до нас.
И можно делать что угодно!
(одна полярная звезда с небес шпионит).
И свободнымы будем там, как никогда.

…Сломав свою гордыню, Климов дождался конца встречи, догнал эту новую Майю на тротуаре и опрометью почти крикнул:
- Хорошо… Хоррошо! А у меня есть материал для вас… Для маленькой баллады…
…И вот в который раз сидят в сквере старик, человек зимы, по Пифагору, и женщина осени, то есть во втором зрелом возрасте. Изначально он ей рассказывал и рассказывал. Она глухо слушала. Может быть, знала нечто похожее, может, его сокровенное было ей до деталей знакомо, было ее сокровенным. Раньше. Потом много и горячо говорили. Теперь молчат. Хорошо, от души молчат.
Стихов на его, а может быть, и на свою тему она не пишет. Слишком заурядно. И больно.
А он впадает в юность, искоса поглядывая на нее, рифмует в голове:

В глазах плывут пушинки тополя,
и седину скрывает хна,
и бровь уже не шерстка соболя,
и губы выпиты до дна…

С ума сойти! Жизнь, что это было?