Осенние ритмы Анатолия Малярова

Старого маэстро Малярова читают, как и смолоду читали, на украинском и русском языках. Секрет прост: писатель не следует общеприемлемому, не подбирает допустимое или доступное. Он прямо из подкорки достает человечное и подает на усмотрение тем же людям. Из подсознания и подсознания! Так ближе к нашему достоинству и к нашим изъянам.

 

                   Анатолий Маляров

 

   ОСЕННИЕ  РИТМЫ

            КАНУН

Ты что, землячок, угрюмый?

Достала печальная весть?

 Нам рано о смерти думать:

Расстрел  только утром, в шесть.

Ты расскажи о сердечной,

первой школьной любви,

что стала любовью вечной.

Имя ее назови.

 Как ожидала с уроков,

со службы, с работы опять…

 И как это ни жестоко,

 всю жизнь будет с боя ждать.

      

        ОБМЕННЫЙ

 Мы на рушнике остановились...

Тут меня окликнула война.

Не на всех снисходит Божья милость,

не моя и не твоя вина.

Уходил на двух – вернулся с тростью;

покидал в кудрях – застал седой;

я сегодня – кожица да кости,

ты три года числилась вдовой.

Все же мы на рушнике остались.

Господи, благослови нас вновь!

Не про нас обида и усталость:

наша сказка только про любвь.

 

        КРЕЩЕНСКОЕ

Зима сковала берега,

и онемели речь и чресла;

поникли стрехи и стога,

и рад бы - не  находишь места,

чтобы согреться и согреть

светелку, чада и буренку.

Так было и пребудет впредь

всем нашим горестям вдогонку

 Старик сожжет в печи помет,--

ударит в нос кизячным дымом,--

и легче ждать, когда придет

весна и урезонит зиму.

 

                 БРЕД

Насколько человек не совершенен!

Ходил бы он на четырех, как конь,

носил шлею или хомут на шее,

на брюхе, вместо кошеля – супонь,

 и знал бы лишь конюшню да задворки,

кастрированный, счастливый вполне…

Ведь эти лошадиные подкорки

не посещают мысли о войне.

 

           АНАЛОГИЯ

В Сухуми, в обезьяннике, на ветке

сидел седой  орангутанг, кажись.

Слепой, глухой, но долгожитель редкий,

за сук обеими держался, как за жизнь.

Вокруг шалили резвые подростки

и задирали старого самца:

смеялись в очи и пинали жестко,

и покидали… может быть, отца.

 Явилась самка, поддала с размаху

в затылок и умчалась в тот же миг.

А он сидел, забытый серомаха,

и плакал, как беспомощный старик.                             

Среди людей такое стоименно:

под стрехой, за околицей села

оставят мать наедине с иконой,

и -  в люди, закусивши удила.

 

        ЗАВЕЩАНИЕ

 Да, я красива, первак модель

 с избытком обожателей с деньгами;

к моим услугам Киев, Коктебель,

театры, гости с многими благами.

 Все не по мне. Мне всех дороже он,

тот невысоклик, серый, угловатый,

любовью одаренный испокон,

во всех моих утратах виноватый.

 И, умирая, я скажу в бреду:

меня не хороните рядом с мужем.

Но положите с тем, что и в аду

мне, как при жизни, будет нужен. 

 

           СЛАВА

 Стоят уже не первый  год

тома в тисненных переплетах,

ждут, что настанет их черед:

откроет их когда-то кто–то.

 А тут, на зло моим врагам,

из года в год, без передышки,

как девки, ходят по рукам

мои истрепанные книжки        

 

              ПСАЛОМ  

  Из анналов памяти достану

самый заурядный узелок.

 В нем мои проступки и обманы,

мой неисповеданный порок.

 Во грехах мы в жизни преуспели,

повиниться можем не успеть...

и стоим над вечною постелью

и не знаем, плакать или петь.

 Все сказать - нужны четыре строчки,

все сыграть – потрепанный рояль,

 умолчать – достаточны три точки…

чтобы сать, нужна одна печать.

 

               РЕЦЕДИВ  

 Может быть, когда-то, что-то, где-то

а покуда ничего нигде…

 Снится неразменная монета,

не в руке, а на глубоком дне.

 Я стою у кромки водопада

и решаю: быть или не быть…

чтобы ту несметную награду

за года лишений получить.

 Получил! Иду в обитель ныне,

где меня семь праведников ждут.

Но меня семь смертных полонили:

семь грехов: гордыня,  жадность, блуд…

   

     ПЕРЕСТАРКИ

Были розы, были тернии

и восторги и хула.

Все прошло, торчим теперь мы

- два осиновых кола.

 Изменяются порядки,

пишется другой рассказ.

 С нас теперь и взятки гладки

и успехи не про нас.

 Где все то, чего нам жалко?

Где времен былая связь?

А не лучше ль шатко-валко

возвратиться восвояси.

 

             ЭДЕМ

  Отбыв свое на этом свете,

 я заглянул украдкой в рай.

 А там не люди, а мыслете,

 смакуют блага через край.

  Довольны малым, бьют поклоны,

 не говорят, чтобы не врать,

 и руки прячут под хитоны,

 чтобы хоть тут не воровать.

 Тут ведь не село – не упало:

грехи разбиты в пух и прах.

В рай попадает очень мало,

но в ад стоят в очередях.

  И каждый праведник с изъяном,

 на лбу, что твой стигмат, печать.

 В раю такие поселяне,

 и лучше Богу негде взять.

 И если на земной орбите

 нет праведников, то затем,

 при столь повальном дефиците,

и я могу попасть в эдем.

 

      ОТКРОВЕННОСТЬ 

 На пике их любовь была,

кровь закипала в жилах:

и обнаженные тела,

и совесть обнажилась.

 - И я.... и ты себя открой…

 - Я для тебя открылся…

 - Ты ведь не первый, не второй…

 - И я со счета сбился…

 - Неправедно я жизнь вела…

 - И я не при иконе…

 - Я трижды замужем была…

 - А я был вор в законе…

  И покатилась дребедень

похожая на сплетни.

 И оба знали: этот день

для их любви последний.

 

        CE  LA VIE

У  НЕЕ БЫЛ СВОЙ СТИЛЬ:

ХОДОКОВ ПОДБИРАТЬ С МОШНОЮ.

НЕ НАДОЛГО, НЕ ВПРОК --

НА КУРОРТНЫЙ СЕЗОН.

 В АРСЕНАЛЕ  ЕЕ: ЩЕЧКИ,

ПЛЕЧИКИ, СХВАЧЕНЫ ЗНОЕМ

И УМЕНИЕ ДУМАТЬ,

КАК ДУМАЕТ  ОН.

  Вёсны быстро проходят,

воцаряется  глупая осень:

думы, хлопоты, боли

 с собой принося.

И не липнет загар,

в волосах пробивается проседь...

и без вариантов идешь

за хромого гуся.

 Вслух одни недомолвки,

в постели все чаще конфузы:

улетучились навыки

страстной любви.

Утешают слова

от разумных французов:

- Хоть крути, хоть верти,

такова сe la vle.

 

           КАЛАМБУР

  С пеленок запомнил мальчишка,

что лучший подарок – пустышка.

Потом неваляшки и мишки

при вскрытии были пустышки.

И девочка, милая пышка

ему подвернулась пустышка.

Служебные козни, интрижки,

как правило, были пустышки.

Он стал принимать, как пустышки

и жизненный опыт и книжки.

И старцем беззубым, с одышкой,

он правнукам дарит пустышки.

 

  КАРАНДАШНЫЙ НАБРОСОК

Деда я счастливым не назвал бы:

он не знает ни крестин ни свадьбы,

из харчей он то считает лучшим,

до чего с голодних лет приучен,

от грядущого добра не чает,

молодежь уму не поучает

и всю жизнь орудует мотигой…

Выше копчика старик не прыгал.

 Но вокруг его саманной хаты

буйный сад цветет, как у богатых.

И поделу говорит прохожий:

- Вот бы каждому

                    Господь постал бы то же!

 

           АНАЛОГИЯ

В Сухуми, в обезьяннике, на ветке

сидел седой  орангутанг, кажись.

Слепой, глухой, но долгожитель редкий,

за сук держался жадно, как за жизнь.

Вокруг шалили резвые подростки

и задирали старого самца:

смеялись в очи и пинали жестко,

и покидали… может быть, отца.

 Явилась самка, поддала с размаху

в затылок и умчалась в тот же миг.

А он сидел, забытый серомаха,

и плакал, как беспомощный старик.                             

Среди людей такое стоименно:

под стрехой, за околицей села

оставят мать наедине с иконой,

и -  в люди, закусивши удила.

 

            ЭХО

  - Вещая кукушка,

сколько мне осталось?

 Смолкла, улетела:

слова испугалась.

- Цыганочка-рома,

напророчь мне диво.

 - Позолоти ручку

и будешь счастливым.

 - Эскулап премудрый,

кто меня почует?

 - Каждый заболевший

сам себя врачует.

 - Интернет-всезнайка,

выскажись про жизнь..

 - Стой-беги, молчи-кричи,

  только подпишись!

 Лишь пророк издревле

урезонил строго:

 - Наше неведение --

высший дар от Бога.

Більше новин читайте на наших інтернет-ресурсах:

https://t.me/upravda - Телеграм-канал;

https://www.facebook.com/upravda - Facebook;

https://www.instagram.com/yuzhka_newspaper/ - Instagram/