В контексте потенциального мирного договора между Россией и Украиной международное право требует уважения к фундаментальным конституционным ограничениям Украины, гарантирует её свободу соглашаться на договор и исключает условия, которые противоречат императивным нормам.

Хотя мир всё ещё кажется далёкой перспективой, прекращение войны в Украине поднимает сложные вопросы относительно международного права, регулирующего межгосударственные мирные договоры. Незаконность применения военной силы Россией и предложенные на сегодняшний день мирные планы указывают на проблемы действительности будущего мирного соглашения, в частности, согласно статьям 46, 52 и 53 Венской конвенции о праве международных договоров (ВКМД). Об этом говорится в аналитической публикации Асли Озчелик, старшей преподавательницы международного права в Университете Глазго (Шотландия), опубликованной в блоге Европейского журнала международного права, пересказ которой предлагает Foreign Ukraine.

В этой публикации рассматривается, в какой степени международное право ограничивает допустимые условия и обстоятельства заключения мирного договора. Она показывает, что в контексте потенциального мирного договора между Россией и Украиной международное право требует уважения к фундаментальным конституционным ограничениям Украины, гарантирует её свободу давать согласие на договор и исключает условия договора, которые противоречат императивным нормам.

Действительность с учётом конституционных ограничений Украины при заключении договоров

Потенциальный мирный договор между Россией и Украиной может вызвать вопросы относительно статьи 46 Венской конвенции о праве международных договоров, если условия договора потребуют территориальных изменений или других конституционных поправок, но соответствующие конституционные ограничения не будут соблюдены. Статья 46 предусматривает узкое основание для признания недействительным согласия государства на обязательность для него договора, если это согласие было выражено с явным нарушением внутренней нормы, имеющей фундаментальное значение и регулирующей компетенцию заключать договоры.

Согласно статье 9 Конституции Украины, международные договоры, которые противоречат Конституции, могут быть заключены только после принятия соответствующих конституционных поправок. Это требует рассмотрения трёх процедур внесения изменений в Конституцию, которые потенциально могут иметь отношение к мирному договору.

Во-первых, статья 157 Конституции запрещает внесение поправок, которые отменяют или ограничивают права человека, подрывают независимость или нарушают территориальную целостность Украины. В то же время изменение территории Украины, определённой статьёй 133, требует проведения всеукраинского референдума, назначенного парламентом Украины (статья 73). Украинская правовая база относительно референдумов содержит очевидное противоречие: территориальные изменения должны решаться путём референдума, однако вопросы, касающиеся территориальной целостности, не могут быть вынесены на него.

Однако закон прямо требует, чтобы любой международный договор, предусматривающий территориальные изменения, был одобрен обязательным референдумом. В сочетании со статьёй 73 Конституции и с учётом заявлений президента Украины Владимира Зеленского это свидетельствует о том, что референдум относительно территориальных изменений следует рассматривать как юридически возможный.

Хотя референдум явно необходим для де-юре территориальных изменений, фактические территориальные договорённости (де-факто) или создание специальной экономической зоны могут не требовать проведения референдума.

Хотя нарушения внутреннего права редко соответствуют строгому порогу статьи 46, мирный договор, заключённый с игнорированием статьи 9 и связанных с ней процедур внесения изменений, может подпадать под это исключение.

Во-первых, соответствующие конституционные положения имеют очевидное «фундаментальное значение». Во-вторых, также может быть выполнено требование «явного» нарушения, поскольку оно является «объективно очевидным для любого государства, действующего в соответствии с обычной практикой и добросовестностью».

Хотя это в конечном итоге является оценкой, зависящей от конкретного контекста, к показателям относятся то, были ли требования «легко устанавливаемыми и общепризнанными» и «надлежащим образом опубликованными». В случае Украины конституционные ограничения, касающиеся ратификации договоров и внесения изменений в Конституцию, являются объективно очевидными, публично доступными и обсуждаются на международном уровне с 2022 года.

Соответственно, если Украина не внесёт изменения или не заменит свою Конституцию до заключения мирного договора, чтобы отменить эти конституционные требования относительно заключения договоров и внесения изменений в Конституцию, и не приостановит действие военного положения для проведения таких изменений, договор, заключённый вопреки этим конституционным требованиям, может привести к применению статьи 46 ВКМД.

Однако если Украина впоследствии признает действительность договора или согласится с ним, право использовать это основание для признания его недействительным будет утрачено. Будущее правительство также не сможет вновь поднять этот вопрос.

Миротворчество при принудительных обстоятельствах

Согласно статье 52 ВКМД, договор является недействительным с самого начала, если его заключение было «достигнуто» посредством угрозы силой или её применения. Поскольку незаконность применения силы Россией установлена, центральным вопросом является то, при каких обстоятельствах мирный договор, направленный на прекращение войны, будет считаться «достигнутым» в результате агрессии, что, таким образом, отменяет согласие Украины на принятие обязательств.

В контексте мирных договоров статья 52 остаётся своего рода дамокловым мечом, который никогда не обрушился. Проще говоря, практика после принятия Венской конвенции о праве международных договоров показывает, что:

1. в этот период было заключено лишь небольшое количество мирных договоров после незаконной угрозы силой или её применения;

2. хотя эти случаи нельзя напрямую сравнивать с ситуацией России и Украины, некоторые из таких договоров включали уступки со стороны государства-жертвы;

3. при этом статья 52 всё же не применялась для признания таких соглашений недействительными.

Ключевой вопрос толкования статьи 52 касается значения договора, который был «достигнут» под принуждением, и, в частности, причинно-следственной связи, необходимой между незаконным применением силы и заключением договора.

Расширительное понимание причинной связи предполагает, что принуждение приводит к недействительности договора, если оно существенно повлияло на его заключение.

Более строгий подход требует прямой причинно-следственной связи: договор будет недействительным только тогда, когда пострадавшее государство было «доведено до такой степени бессилия, что не могло противостоять давлению стать стороной договора».

Некоторые разногласия во взглядах относительно ситуации России и Украины связаны именно с различием между расширительным и строгим подходами к причинной связи.

По мнению некоторых экспертов, пока агрессия России остаётся значительным фактором, обеспечивающим согласие Украины на уступки, любое соглашение, возникшее вследствие этого, будет недействительным согласно статье 52 ВКМД.

Другие эксперты утверждают, что пока Украина сохраняет возможность выбора — заключать договор или нет, территориальные уступки сами по себе не обязательно делают соглашение недействительным. В таких обстоятельствах договор лишь косвенно связывает уступки с незаконным применением силы.

Статья 52 ВКМД не исключает действительности мирных договоров, предусматривающих уступки любого рода, при условии, что государство-жертва играет существенную роль в определении условий договора и сохраняет право выбора — соглашаться или нет, даже если на этот выбор явно влияют обстоятельства принуждения.

Два аргумента подтверждают такое толкование.

Во-первых, статья 52 ВКМД структурно относится к запрещённому способу заключения договора — то есть к условиям, при которых выражается согласие, — а не к содержанию конкретных результатов соглашения. Поэтому трудно однозначно различать различные виды уступок для целей статьи 52 ВКМД и утверждать, что эта статья фактически запрещает территориальные уступки, одновременно допуская другие виды компромиссов.

Во-вторых, существенные условия соглашения могут служить доказательством наличия сопутствующих обстоятельств принуждения наряду с другими косвенными факторами, такими как масштаб применённой силы, военная ситуация и то, заключён ли договор в условиях прекращения огня.

Однако ни один из этих факторов сам по себе не может окончательно определить, было ли согласие получено под принуждением.

Аргумент о том, что «государство А никогда бы не согласилось на такую уступку, если бы не было поставлено в положение, в котором больше не могло свободно выражать свою волю», фактически выводит наличие принуждения исключительно из условий договора.

Различия во взглядах в контексте российско-украинских отношений основаны не только на разных юридических толкованиях, но и на разных оценках фактических обстоятельств.

Можно сделать вывод, что любая уступка приведёт к недействительности мирного договора, даже при строгом подходе к причинной связи, если обстоятельства на месте показывают, что государство-жертва фактически не имело другого выбора, кроме как принять договор.

С другой стороны, можно утверждать, что Украина всё ещё могла бы отказаться от некоторых предложенных условий урегулирования и что она не была «доведена до такой степени бессилия, что не могла противостоять давлению стать стороной договора».

Действительность любого будущего мирного договора согласно статье 52 ВКМД неизбежно будет зависеть от политических и военных обстоятельств на момент его заключения, включая, например:

• заключается ли договор на фоне военного тупика или явного доминирования одной из сторон;

• является ли переговорный процесс многосторонним;

• проходит ли он под эгидой международной организации.

Недействительность мирного договора по принципу jus cogens

Статья 53 Венской конвенции о праве международных договоров предусматривает, что договор является недействительным, «если в момент его заключения он противоречит императивной норме общего международного права».

Это ставит вопрос о том, что именно означает «противоречить» договору императивной норме.

В контексте мирного договора между Россией и Украиной некоторые эксперты применяют широкое толкование понятия «конфликт», утверждая, что любая уступка в мирном договоре будет противоречить императивному запрету применения силы или, в случае территориальных уступок, праву на самоопределение либо запрету аннексии, если эти нормы признаются императивными.

Такое толкование основывается, среди прочего, на понимании того, что «конфликт» возникает не только тогда, когда договор прямо нарушает или разрешает нарушение императивной нормы, но и тогда, когда он подрывает её в более широком смысле.

Согласно более узкому пониманию понятия «конфликт», статья 53 ВКМД делает договор недействительным только тогда, когда он предусматривает прямое нарушение императивной нормы.

При таком подходе, который выглядит более убедительным в сфере договорного права, уступки в мирном соглашении не обязательно будут противоречить запрету применения силы, если они:

• не требуют незаконного применения силы;

• не разрешают его;

• не признают его законным.

Это не означает, что прямой конфликт между условиями мирного договора и императивной нормой вообще невозможен.

Например, условия мирного договора могут противоречить праву на самоопределение, которое признаётся императивной нормой, по крайней мере в контексте колониального господства и иностранной оккупации.

Такой конфликт может сделать договор недействительным согласно статье 53 ВКМД, если очевидную несовместимость невозможно устранить посредством толкования.

Роль Совета Безопасности ООН и использование международного права в мирных процессах

Отдельным дискуссионным вопросом является судьба мирного договора, действительность которого оспаривается на основании статей 52 и 53 ВКМД, а также роль Совета Безопасности Организации Объединённых Наций (СБ ООН).

Общепризнано, что Совет Безопасности ООН не может отступать от императивных норм международного права и поэтому не может сделать юридически обязательными условия мирного договора, которые противоречат такой норме, если будет установлено, что подобное противоречие существует согласно статье 53 ВКМД.

Однако такую возможность нельзя полностью исключать в отношении договора, который может быть признан недействительным только на основании статьи 52 ВКМД — например, посредством обязательной резолюции Совета Безопасности, которая включает условия договора или требует их выполнения.

Этот вопрос становится более значимым при широких толкованиях статей 52 и 53 ВКМД, которые расширяют практическую сферу применения недействительности договоров. Это может привести к попыткам обойти юридические последствия признания договора недействительным через его «легитимацию» или «подтверждение» Советом Безопасности ООН.

Однако значение этих дискуссий более ограничено при применении более узкого подхода, согласно которому недействительность договора возникает лишь при более строгих обстоятельствах.

Тем не менее для предоставления политической поддержки действительному мирному договору может быть запрошено одобрение Совета Безопасности ООН.

Использование международного права в миротворческих процессах

Если в целом в договорном праве «действительность является темой, окружённой неопределённостью и практически редко имеющей непосредственное значение», то это ещё больше относится к мирным договорам.

Это отражается как в различиях между экспертными оценками относительно применения конкретных оснований для признания мирных договоров недействительными, так и в ограниченной практике государств, поскольку стороны обычно неохотно ссылаются на недействительность уже заключённого мирного соглашения.

На практике стороны стараются вообще обходить вопрос действительности договоров.

Особенность миротворческой практики заключается в том, что участники переговоров стремятся преодолеть напряжённость, возникающую из международного права, не рассматривая её напрямую.

Во-первых, стороны могут использовать неоднозначность.

Это может касаться как содержания отдельных положений, так и правового характера самого документа.

Например, некоторые соглашения избегают чёткой классификации как международного договора в смысле Венской конвенции о праве международных договоров. К таким примерам можно отнести Минский «Комплекс мер» 2015 года или совместное заявление Армении, Азербайджана и России 2020 года.

Во-вторых, стороны могут использовать стратегию избегания.

Вопросы, которые могли бы вызвать сомнения относительно действительности соглашения, могут:

• быть исключены из текста договора;

• быть оставлены для будущих переговоров;

• быть переданы на рассмотрение международных механизмов разрешения споров.

В-третьих, стороны могут выбрать фактические или временные договорённости, которые позволяют избежать окончательного решения спорных юридических вопросов.

Например, вопрос территориального контроля может быть урегулирован без признания суверенитета или передачи права собственности.

Это может осуществляться через временные механизмы, включая:

• линии прекращения огня;

• демилитаризованные зоны;

• временные режимы управления территориями.

Такие стратегии установления мира не устраняют фундаментальные правовые противоречия и не обязательно будут доступны или желательны в каждом переговорном процессе.

Они также не гарантируют полной юридической эффективности.

Однако они показывают, каким образом стороны пытаются снизить риск будущих юридических споров относительно недействительности заключённого мирного соглашения.